ОПЫТ

[1] [2] [3]

«Мурашка» дрогнула и приподнялась, высовывая тоненькую проволочку. Физик поворачивал радарный экран, поднимал его, опускал, описывал им круги, и «мурашка» послушно повторяла все движения, направляя заострённый конец с проволочкой к экрану.

— В каждом таком приборчике есть, как я уже сказал, кристаллик с пучком записанных колебаний, — объяснял Арсеньев. — Пока его не возбуждают, он лежит неподвижно. А возбудить его можно как раз с помощью радиоволн сантиметрового диапазона, на каком работают наши радары. Когда там, в Мёртвом Лесу, вы приблизились к своей «мурашке», волны, испускаемые экраном в вашем шлеме, возбудили её. «Мурашка» ожила и начала передачу. А когда вы от неё отдалялись или только отворачивались, волны больше не попадали на неё, и приборчик выключался. В этом приборчике есть устройство наподобие вариометра, с помощью которого он устанавливается точно в направлении пучка радиоволн. Ясно?

Последняя моя гипотеза разбилась вдребезги. Я молча кивнул и решил, что никаких гипотез никогда больше строить не буду.

— Значит, это не существо? — спросил я через минуту.

— Очевидно, нет.

— А что это может быть?

— Мы не знаем. Коллега Лао Цзу думает, что таким способом обитатели Венеры записывали различные сведения.

— А, так это что-то вроде книги?

— Или пластинки, фильма, письма... Во всяком случае, это какой-то документ, содержание которого можно будет, если потребуется, воспроизвести.

— А разве колебаниями... хотя, правда, «отчёт», знаменитый «отчёт» тоже был записан колебаниями... Может быть, эти такие же, как те?

— Как видите, профессора Чандрасекара здесь нет. В течение двух часов он старается с помощью «Маракса» ответить на этот вопрос. Пока что мы должны вооружиться терпением.

Возвращаясь в Централь, я прошёл мимо кабины «Маракса». Мне хотелось заглянуть туда, но меня удержала большая красная надпись «Тихо!», светившаяся над дверью. Осватич всё ещё сидел в Централи со своим Эвклидом. Я пошёл наверх, в шлюзовую, надел скафандр и вышел на палубу ракеты. Ночь была тёмная и морозная.

Включив ручной фонарик, я увидел, что туман исчез. Белый световой кружок пробежал по палубе, бросая светлые блики, пока не затерялся среди неясных очертаний, запорошённых тонким слоем снега.

Я погасил фонарь и уселся на палубе. Некоторое время ничего не было видно, и я выключил внутри шлема радар, так как его зеленоватый экран ослепительно светился. Постепенно глаза начали привыкать к темноте. Мрак вокруг меня был различной степени насыщенности; чернее всего он был низко над горизонтом, где, по моему мнению, находились горы. Небо было лишь чуть-чуть бледнее их. На нём не было даже того отсвета, какой отбрасывают на Землю тучи, освещённые сверху Луной. Снизу, с ледяной поверхности, доносилось тихое потрескивание: лёд утолщался и выдавливал корпус корабля кверху.

До сих пор я смотрел на север, в сторону перевала. Повернувшись к югу, я увидел пепельный, мигающий отблеск. Сначала я подумал, что это мне показалось, но потом мне удалось различить вершины гор на сером, неясном фоне. Там был какой-то свет, но настолько слабый, что, поглядев на него какое-то время, я стал сомневаться, действительно ли вижу что-нибудь. Пришлось закрыть глаза. А когда я снова открыл их, то убедился, что это не ошибка, что там действительно тлеет какой-то очень слабый, но всё же настоящий свет.

Я вернулся внутрь ракеты, оставил скафандр в шлюзовой и спустился в нижний коридор. Красного света над кабиной «Маракса» уже не было. Я приоткрыл дверь. Возле пульта, похожего очертаниями на колокол, стояли подвезённые на тележке аппараты. Это были каскадные усилители и обыкновенный громкоговоритель. В кабине находилось четверо учёных. Физик, согнувшись, сидел у аппарата; астроном сидел несколько поодаль, спиной ко мне, в такой позе, словно рассматривал что-то в темноте между приоткрытыми изолирующими стенками «Маракса». Чандрасекар стоял в углу. Рядом с ним, закрыв руками лицо, облокотился на трубы конструкции Райнер.

Все молчали. Тишина эта показалась мне такой странной, что я не решался нарушить её. Лао Цзу первый заметил меня и пошевельнулся; Арсеньев поднял голову и, мигая, словно ослеплённый, спросил:

— Это вы?

Я всё ещё стоял в дверях.

— Войдите, — сказал Арсеньев.

Мне показалось; что китаец смотрит на меня как-то особенно, но это был только отблеск света в его очках.

— Вам удалось?.. Вы что-то открыли? Что? — спросил я.

Лао Цзу покачал головой.

— Нет, но... профессор Чандрасекар сделал один опыт... один эксперимент, который дал... странные результаты.

Он произнёс это так тихо, что по телу у меня пробежали мурашки.

— Что это значит?

— Можно ещё раз? — спросил китаец. Никто не ответил. Тогда он повернул ручку усилителя на тележке. Раздался глухой шум, потрескивание, потом неприятный, резко снижающийся свист. И вдруг из рупора полилась мелодия мрачная, напряжённая, стремительная и полная смятения. Она не вызывала ужаса, ибо сама была ужасом; он был в ней, как в огромных скелетах юрских ящеров, застывших в чудовищных судорогах, когда их залил поток расплавленной лавы и навеки оставил в позе, полной несказанных мук и страха. Эта мелодия была как огромные кости, которые, перестав быть позвонками и рёбрами, уже не принадлежат живому существу, но ещё не превратились в известковую скалу, не стали частью мёртвого мира. Как они, она была страшна, отвратительна и в то же время близка, ибо чем-то вызывала вдруг почти человеческие чувства. Я хотел крикнуть: «Довольно, довольно, остановите!» — но не мог раскрыть рта и слушал, поражённый, словно мне довелось через стекло в оцепенении наблюдать за конвульсиями обитателя бездны, странного и непонятного чудовища, о котором я не знаю ничего, кроме того, что оно умирает.

Нестройный хор ещё раз прогремел и утих. Теперь слышалось только равномерное шуршанье токов.

Я молчал. Молчали и все. Только где-то внизу слышался лёгкий шорох работающего механизма. Я долго не решался, но всё же спросил:

— Что это было?

— Так звучит кристалл... одного из этих приборчиков... — произнёс Чандрасекар и, подойдя к аппарату, вынул из держателей металлический кусочек. — Мне пришла мысль превратить электрические колебания в звуковые. Мы совершенно не знаем, таково ли действительно предназначение этого странного прибора... То, что в переводе на звук колебания прозвучали как музыка, — это может быть чистой случайностью...

— А другие? — спросил я, указывая на рассыпанные серебряные зёрнышки.

— Ничего, хаос звуков, раздирающий уши, — ответил математик. — Я сам не знаю, почему это сделал, — прибавил он, помолчав. — Не думаю, чтобы это была музыка, чтобы они тоже...

— Что с тобой, Лао? — спросил Арсеньев. Физик встал и поднял голову с таким выражением, словно вглядывался в отдалённый свет. Он не слышал вопроса Арсеньева и, медленно наклонив голову, несколько раз коснулся пальцами стеклянной доски аппарата, словно поглаживая её. Потом обратился к Райнеру:

— Доктор... давно ли, по-вашему, существует на берегу эта железная глыба? Вы делали анализы...

— Да, делал ещё перед нашим злосчастным полётом. Принимая во внимание низкий процент кислорода в воздухе... хотя, с другой стороны, присутствие воды должно действовать каталитически... я думаю, что железо существует в такой форме лет сто пятьдесят... ну, скажем, даже сто шестьдесят.

— А может быть... девяносто?

— Едва ли. Разве если температура была гораздо выше. А о чём вы думаете, профессор?

— Если температура была гораздо выше... — повторил китаец очень медленно и снова сел.

— Вы думаете... — обратился к нему Райнер, но Арсеньев жестом остановил его.

— Не мешайте ему. Он сейчас нас не слышит.

Эта история произвела на меня такое сильное впечатление, что я забыл о далёком отсвете, который видел во мраке, когда стоял на палубе. Наутро и в последующие дни небо мерцало тихими электрическими разрядами, и далёкого отблеска уже не было видно.
[1] [2] [3]



Добавить комментарий

  • Обязательные поля обозначены *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.