7 (1)

[1] [2] [3] [4]

– Достаточно!

И сразу же другой голос:

– Вильямс, а машину вы видели? Фары машины?

– Машины? Машины? - медленно, со стоном повторял Вильямс. - У меня в глазах стоит, как он качается из стороны в сторону, и стружки за… ним. Если бы я заметил шнур, я бы знал, что делать. Не было шнура.

– Какого шнура?

– Рогожа? Нет? Шнур? Не знаю. Где? А-а, кто такое увидит, тому свет не мил будет. Но так не бывает, господин комиссар, правда ведь? Стружки, нет. Солома… не выдержит…

Долгая пауза, тишина, прерываемая потрескиванием, и шум, словно где-то вдалеке от микрофона шепотом спорят несколько человек. Короткий булькающий звук, потом икота, и внезапно погрубевший голос произнес:

– Я все отдам, а для себя ничего не хочу. Где она? Это ее рука? Это ты?

Снова раздалось потрескивание, стук, будто перед микрофоном передвигали что-то тяжелое, послышался хруст лопающегося стекла, резкое шипение струи газа, серия отрывистых щелчков, и оглушительный бас произнес:

– Давай выключай. Конец.

Шеппард остановил кассеты и снова сел за стол. Грегори сидел сгорбленный, судорожно сжав побелевшими пальцами подлокотники, и не мигая смотрел в пол. Он забыл о присутствии Шеппарда.

«Если бы можно было все вернуть, - думал он. - На месяц назад, и начать снова. Нет. Мало. На год? Глупости. Не получилось бы…» - Знаете, инспектор, - вдруг заговорил он, - если бы вы назначили на это дело не меня, возможно, преступник уже сидел бы в камере. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Может быть. Но продолжайте, продолжайте.

– Продолжать? В моем учебнике физики в разделе об оптических обманах был рисунок, на котором можно было увидеть или белый бокал на черном фоне, или два черных человеческих профиля на белом фоне. Увидеть можно было либо то, либо другое, а я, мальчишка еще, думал, что лишь одна из этих картинок настоящая, вот только не мог определить какая. Правда ведь смешно, инспектор, а? Вы помните нашу беседу в этой комнате - о порядке. О естественном порядке вещей. Этот порядок можно имитировать, говорили вы.

– Нет, это вы сказали.

– Я? Ну пусть я. А если это не так? А если имитировать нечего? А если мир не рассыпанная головоломка, а бульон, в котором беспорядочно, безо всякой системы плавают какие-то куски, и вот время от времени они по случайности склеиваются друг с другом, образуя нечто целостное? А вдруг все, что существует, это фрагменты, недоноски, выкидыши, и у событий есть только концы без начал, или только середины, только зачин или только финал, а мы все вылавливаем, выделяем, собираем, пока не увидим: любовь - во всей полноте, измену - целиком, катастрофу - полностью, хотя в действительности мы и сами-то случайны, фрагментарны. Наши лица, наши судьбы формирует статистика, мы существуем как проявление случайного движения броуновских частиц, люди - это недоконченные эскизы, нечаянные наброски. Совершенство, идеал, абсолют - редкостное исключение, встречающееся только потому, что на свете всего так бесконечно, невообразимо, неслыханно много! Огромность мира, его неисчислимая множественность становится автоматическим регулятором обыкновенности будней, благодаря ей нам кажется, что все пробелы и бреши заполнены. Ради собственного спасения мысль отыскивает и соединяет далекие фрагменты, склеивает их религией, философией. Мы собираем, сгребаем расползающиеся статистические отметки, пытаемся сложить их со смыслом, слепить из них колокол, чтобы он прогудел нам хвалу, чтобы прозвучал его единственный, неповторимый голос! А на самом деле существует только бульон… Математическая гармония Вселенной - это наша молитва, обращенная к пирамиде хаоса. Во все стороны торчат куски бытия, лишенные всякого смысла, но мы считаем их единственными и едиными и ничего другого не желаем видеть! А существует одна статистика, ничего, кроме статистики! Человек разумный - это человек статистический. Каким будет ребенок - красивым или уродливым? Будет ли он музыкальным? Заболеет ли раком? Все это решает бросок костей. Статистика определяет, родиться нам или нет, она выбирает, как соединятся гены, из которых созданы будут наши тела, она устанавливает, когда и как умрет каждый из нас. Кто будет та женщина, которую я полюблю, сколько я буду жить, все определяет элементарный статистический разброс. Может, даже и мое бессмертие? Ведь вполне вероятно, что иногда, случайно, кому-то в удел достается бессмертие, так же как красота или уродство. И поскольку однозначных явлений нет, поскольку отчаяние, радость, прекрасное, безобразное - дело рук статистики, то, значит, в основе нашего познания лежит статистика, и существует только слепая игра, извечная мозаика случайных узоров. Бесконечная множественность сущего смеется над нашим стремлением к гармонии. Ищите - и обрящете; конечно же обрящете, если будете старательно искать, ибо статистика ничего не отвергает, у нее все возможно - единственно, с большей или меньшей степенью вероятности. Что такое история? Броуновское движение, статистический танец корпускул, мечтающих о иной жизни, о иной бренности…

– Может, и Бог существует только иногда? - тихо спросил инспектор. Он сидел и, не поднимая головы, слушал то, что с таким трудом выбрасывал из себя Грегори.

– Может быть, - равнодушно согласился Грегори. - А вам не кажется, что перерывы в его существовании очень уж велики?

Он встал, подошел к стене и невидящим взглядом уставился на фотографию.

– Может, и мы… - начал он и запнулся, - и мы существуем только иногда, то есть иногда в меньшей степени, иногда вовсе исчезаем, растворяемся, а потом внезапным напряжением судорожно соединяем воедино рассыпающееся нагромождение памяти… и возникаем… на один день…

И он снова замолчал. Но через мгновение уже совершенно другим голосом произнес:
[1] [2] [3] [4]



Добавить комментарий

  • Обязательные поля обозначены *.

If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.